«МК-Бульвар» встретился с телепутешественником, охотником и фотографом Сергеем Ястржембским

До недавнего времени взять интервью у Сергея Ястржембского было довольно проблематично — политическая среда, в которой он существовал, диктовала бешеный график и ритм жизни. В 2008-м он оставил должность помощника Президента России и сегодня живет в другом темпе. Но его жизнь не перестала быть от этого менее насыщенной — Сергей Владимирович снимает документальные фильмы о жизни редких племен и народов и ведет авторскую программу «Магия приключений». Ездит по миру, впрочем, не претендуя на лавры большого путешественника, и рассказывает об этом зрителям.

 

 

— Сергей Владимирович, найти себя за такой короткий срок на совершенно другом поприще — задача непростая. Вам это удалось. Как оцениваете результат?

— Как раз в это время три года назад я ушел из Кремля, и за минувшие три года мы сделали 17 фильмов об Африке по 26 минут каждый. Не все они готовы, еще идет монтаж, но эти 17 фильмов твердо в нашей копилке присутствуют. Часть из них была опробована на различных кинофестивалях в России и за рубежом, приглянулась зрителям. Сейчас мы сделали еще полуторачасовой фильм “Африка — кровь и красота”, куда в той или иной степени вошел весь материал, отснятый до сегодняшнего дня. Меня как ведущего там нет вообще. У фильма французские продюсеры, и сейчас мы с ним рассчитываем попасть на знакомые фестивали документального кино.

— В общем-то говорить есть о чем.

— Конечно, сделано немало, это приличный темп. К тому же нас подстегнула программа “Магия приключений”, в каждом выпуске которой я должен представлять новый фильм. Так что в целом мы удовлетворены этими тремя годами. Главное, что мы не провалились. Ведь никто не давал гарантии, что у меня что-то получится.

 

 

 

— Когда начинали снимать, мандраж был?

— Конечно. Был определенный риск, потому что у меня нет специального образования за плечами, только определенный фотографический опыт. Вышло несколько альбомов, прошли большие выставки, несколько работ даже было куплено для музеев. Все это меня немножко подстегнуло, настроило на оптимистический лад. Раз получилось в фотографии, почему не получится в кино? Но мандраж был, вы правильно говорите. Помню свои первые стенд-апы, записанные на дюнах в Марокко,— меня, конечно, сильно колотило. (Смеется. ) Потом все это приобрело уже более-менее привычные формы. По крайней мере сейчас как у ведущего у меня уже нет никакого волнения. Все встало на конвейер, да и команда пообтесалась. То, на что мы раньше тратили 10–12 дней, сейчас делаем за 6. И все равно работается в удовольствие,— это главное.

— Вы сняли 17 фильмов, и это, видимо, означает, что у вас уже было 17 экспедиций?

— Нет, экспедиций меньше, потому что из некоторых мы привозили сразу по две серии. Если брать Африку, то мы делали по 2–3 экспедиции в год. В этом году их было две. В Африку теперь мы будем ездить меньше. Сейчас готовим съемки в Индонезии и Латинской Америке. Берем ту же самую тему — повседневная жизнь людей, принадлежащих к древним племенам и народам, уходящие цивилизации.

 

 

 

— Идея ваших фильмов достаточно необычная. У вас изначально были какие-то контакты в Африке?

— Да, контакты там у меня были во время охот, на многих из которых используются как раз представители тех самых народов или племен, которых мы потом снимали. Бушмены, пигмеи или масаи — в зависимости от страны, где вы охотитесь. Эти люди фантастически знают природу, они замечательные охотники и следопыты, потому что это — часть их жизни. Когда я охотился в Африке, я наблюдал за ними и восхищался работой.

— Вы как-то сказали, что профессия дипломата помогает вам и при общении с редкими племенами. Сколько времени нужно, чтобы расположить их к себе, чтобы они захотели раскрыться в фильме?

— Как правило, у нас нет времени для того, чтобы привыкать друг к другу, становиться в доску своим. Экспедиция стоит больших денег, и нужно укладываться в определенное количество съемочных дней. Нам помогает то, что наши “разведчики”, гиды, заранее приезжают в эти места, договариваются со старейшинами, обговаривают условия съемок. Где-то нужно дать денег, где-то расплатиться колониальными товарами — сахар, растительное масло, мука, кастрюли, ложки, одеяла, керосин. Мы не являемся туда как снег на голову. Им уже заранее известно, что мы хотим снимать и что они будут за это вознаграждены. Как правило, где-то к третьему дню уже налаживается хороший контакт, да и команда у нас молодая, улыбчивая. Они видят, что мы ведем себя пристойно, никаких проблем не создаем. Чем-то сразу начинаем обмениваться, дарить всякие мелочи — они на это очень хорошо реагируют. А уж если появляется опыт совместной охоты или рыбалки, то через это люди вообще очень быстро сходятся.

 

 

 

— Сергей Владимирович, а если говорить в целом — жизнь без политики, она какая для вас?

— Жизнь в любом случае всегда была насыщенной и интересной. Но сейчас она стала гораздо привлекательнее для меня, потому что я сам формирую свои планы и не завишу ни от чьих решений. Конечно, это другое качество жизни, и оно мне очень импонирует.

— Вы говорили, что даже сны стали видеть более сюжетные?

— Это правда. (Смеется. ) Из моих снов исчезли кошмары, сны стали цветными, и у них появилась сюжетная основа. В общем, сплю спокойнее.

— А какие-то профессиональные привычки из той, “прошлой” жизни остались?

— Я не могу вырвать себя из политического контекста, потому что был в нем слишком долго — 30 лет. Я занимался своей работой с удовольствием, она меня интересовала, и, конечно, я слежу за тем, что происходит в мире. К тому же мне нужно за этим следить и с точки зрения организации моих экспедиций. Некоторые племена, которые нас интересуют, находятся в зоне такой политической турбулентности, что туда нет возможности попасть без риска для группы, чего мы всегда стараемся избежать. Скажем, никак не можем подойти к туарегам. Это племя, которое раскидано по Сахаре, где-то в пяти странах, и везде там действуют радикальные исламские группировки, которые либо берут в заложники европейцев, либо их расстреливают. Снимая в том же Марокко, тоже нужно было учитывать правила игры — государство, кочевники, их отношения. Чтобы и в комментариях, которые мы делаем, не допускать никаких просчетов и ошибок.

 

 

 

— Ваши маленькие дети, наверное, счастливы, что видят папу чаще?

— Да, времени на семью значительно прибавилось, несмотря на то что мы часто в разъездах: иногда я улетаю один, иногда — вместе с супругой. Но все равно могу в течение недели несколько дней оставаться дома и проводить их с сыном и дочкой. Дочке уже 3,5 года, и ее утомили ответы: “Где папа с мамой?” — “Они в Африке”. Она не может понять, что же такое эта Африка, но уже требует, чтобы ее брали с собой. (Смеется. ) Государственная служба, конечно, лишала свободы маневра и забирала основное продуктивное время, так что на детей его оставалось крайне мало. Я с трудом вспоминаю, как выросли два моих старших сына. Как быстрая пленка проскочила перед глазами, и это обидно.

— Сейчас у вас вторая семья…

— Да. В Кремле я работал двумя отрезками: два года — с 1996 по 1998-й, потом восемь лет — с 2000 по 2008-й. И эти отрезки приходятся на разные семьи. С Анастасией мы с 2004 года вместе, а детям у нас — 3,5 года дочке и 1,5 года сыну.

— У них редкие имена — Анисья и Милан.

— Тут была проведена очень серьезная работа с книгами, с интернетовскими источниками. Изучали, что сулит конкретное имя, под какой день рождения подходит. Сына назвали Милан (Ударение на первый слог.— “МКБ”) — очень распространенное имя у южных славян, у сербов. Я ведь почти десять лет провел в Чехословакии. Для дочери мы сначала подобрали имя Акулина, но потом оно по какой-то причине отпало.

 

 

 

— Как бы вы охарактеризовали себя нынешнего как отца?

— Я от этого испытываю непрекращающийся кайф. (Смеется. ) Тогда все было на ходу — карьера, амбиции, спорт в огромном количестве. И дети были уже как бы приложением. Их, конечно, любили, баловали, возили с собой везде, но сейчас ощущения все равно другие. Зрелое отцовство дарит больше удовлетворения. Ты становишься более терпеливым, внимательным, ощущаешь детей каждую минуту, и все это осознанно, без беготни. В общем, я считаю, это было правильное решение.

— А как ваши старшие?

— Спасибо, вроде бы неплохо. Старший, Владимир,— диджей, третий год играет в своем клубе, которым он вместе с братом занимается. Много ездит по стране, в Европу его приглашают. Он у нас пошел необычным путем. После МГИМО сразу в диджеи — так у нас еще никто не поступал. Правда, папа тоже пошел необычным путем, уйдя из политики. (Смеется. ) А младший, Станислав, работает в компании у моего друга. Он юрист, а теперь еще и экономическое образование получает, нацелен на менеджерскую карьеру. Оба, по-моему, довольны своей жизнью, в прекрасном контакте с младшими, смотрят мои фильмы, комментируют.

— Критикуют?

— Не сказал бы. Обычно говорят: “Какая жесть! Как ты там столько времени провел!” (Смеется. )

 

 

 

— А музыку старшего слушаете?

— Сказать, чтобы я денно и нощно слушал эту музыку,— погрешить против истины. Даже Настя больше слушает, он время от времени дарит нам свои диски. Но дискотечная музыка не к каждому моменту жизни подходит. Иногда она приветствуется, но в другое время я предпочитаю иные музыкальные направления.

— Ваша супруга — искусствовед, но сейчас увлечена другим.

— Да, Настя занимается холистической медициной, у нее диплом и право на практику. В какой-то степени это помогает и нашим проектам, потому что нам приходится сталкиваться с такими аномальными проявлениями человеческой культуры, силы и психики, что нам необходимо мнение специалиста.

— У рода Ястржембских — дворянское происхождение. Это как-то сказывается на вашей жизни?

— Нет, и, думаю, и не должно. С учетом истории страны и состояния общественного сознания это выглядело бы смешно. Но сам по себе этот факт пробудил во мне интерес к родословной, к предкам. С помощью специалистов удалось создать максимально полную историю описания рода не только ветви Ястржембских, но и других. Каменевых, Виноградовых — это линия моей мамы. Надеюсь, в этом году для семейного пользования будут изданы какие-то книги. Чем лучше люди знают свою родословную, тем крепче они должны себя ощущать.

 

 

 

— Ваше увлечение охотой случайно не в дворянство уходит своими корнями?

— Трудно сказать. Наверное, какой-то ген был заложен. Скажем, у моего старшего сына — полное отрицание охоты. А средний со мною охотился много раз и, надеюсь, будет продолжать.

— В Интернете есть данные, что на 2006 год на вашем счету — 62 убитых животных.

— Мы говорим не об “убитых”, а “добытых” или “взятых”. Мы же трофейщики. (Смеется. ) Конечно, сейчас эта цифра иная, но не буду ее называть, чтобы не портить настроения читателям, которые ненавидят охоту.

— Почему-то хочется спросить, как изменился ваш гардероб с уходом из политики?

— За три года я не купил ни одного костюма и ни одного галстука и чувствую себя при этом очень хорошо. И, если мне нужно влезать в старые формы для фестивалей или переговоров, это даже вызывает определенный дискомфорт. Кэжуал мне сейчас гораздо ближе.